Михаил Тройник: «Иду и делаю, не смотря ни на что»

Артисты всегда видят свое кино иначе, чем зрители. Как вам «Коммерсант» после премьеры?

Первое, что для меня очень ценно — в фильме есть настоящий киноязык. Я получаю немыслимое удовольствие, когда вижу монтаж, который не случайный, а выверенный, когда каждая склейка что-то значит. Сейчас чаще всего снимают по шаблону: общий план, средний, укрупнение на одного, укрупнение на другого. А здесь смелый, крепкий монтаж. Братья Кравчуки не побоялись экспериментировать. И это при том, что продюсеры обычно такое не приветствуют — все боятся, что «не склеится». А молодые режиссеры взяли и сделали. Для меня это большое удовольствие и уважение к профессии.

«Коммерсант» неожиданно хорошо идет в прокате, обгоняя семейные комедии и военные фильмы. Для авторской драмы про 90-е и тюрьму это почти сенсация. Вы сами удивились?

Очень рад и, честно, удивлен. После премьеры ко мне подходили люди и рассказывали свои личные истории: у кого-то родители в 90-е потеряли бизнес, кого-то предали партнеры, были аресты и угрозы. Для меня это самое ценное — когда фильм попадает в зрителя.

Когда молодые берутся за фильмы о 90-х они порой уходят в романтизацию или демонизацию. Братья Кравчуки, как нам показалось, ловко обошлись без этих перекосов.

Да, этот фильм не про привычный бандитизм 90-х. Он про энергию авантюризма, про быстрые взлеты и падения, про опьянение внезапным легким подъемом по социальной лестнице, но еще он про дружбу, доверие и про то, как легко все это разрушается, когда появляются большие деньги. И, главное, он про осознание человеком того, что для него есть ценное и настоящее. И при всей мрачности сюжета в этом фильме много света. Во время съемок фильм представлялся мне очень жестким, но на экране это почему-то не давит. Это не светлая и добрая история, но она про свет.

Прощение?

Прощение, наверное, на втором плане. Для меня эта история скорее про то, что человек не дает злу и жестокости налипнуть на себя. Отряхнулся и идет дальше, несмотря ни на что. Вот эта энергия для меня очень важна.

Это вы говорите про персонажа Андрея Рубанова, а что вы думаете про своего героя — Михаила Мороза?

История отношений Михаила и Андрея очень интересна. Мне хотелось, чтобы у зрителя возникал вопрос — как Андрей смог довериться Михаилу? Мы не знаем, понимал ли Михаил с самого начала, что вовлекает Андрея в крупные неприятности, или так просто получилось. Парадокс ведь не в том, что Андрей ему доверился, а в том, что они были настоящими друзьями. Мне бы не хотелось, чтобы это выглядело так, будто Михаил просто подставил Андрея. У них был совместный азарт, хотелось заработать много денег. Не смогли вовремя остановиться.

Вы только что вернулись из Якутии со съемок нового фильма. Расскажите, что это за проект?

Фильм называется «Зимник». Это игровой дебют очень крутой документалистки Марины Марии Овчинниковой-Мельник, история основана на реальных событиях. Главный герой — дальнобойщик Леха, у которого тяжело болеет сын. Чтобы заработать на операцию, он берется перегнать грейдер по зимнику — временной зимней дороге, которая идет в основном по рекам. Летом ее не существует, а когда начинается оттепель, дорогу официально закрывают. Но люди продолжают ездить нелегально, за двойные ставки, сильно рискуя жизнью. Выглядит это очень впечатляюще: фуры идут по льду, но сверху уже много воды, которая разлетается фонтанами из-под колес, но это очень опасно — часто фуры застревают, проваливаются под лед, тонут, бывает, что люди гибнут.

Леха отправляется в путь, когда лед уже начинает таять. Ему надо преодолеть 1300 километров до Билибино. На первом же перевале фура ломается и Леша принимает решение ехать прямо на грейдере, с которого сняли крышу, чтобы он уместился в фуру. И вот пять суток он едет один, без крыши, спит на двигателе. Это и социальное кино, и настоящий хоррор. Референс — «Ледяной драйв» с Лиамом Нисоном, только еще жестче и ближе к нашим реалиям.

Леху играет Иван Добронравов, его жену — Юлия Снигирь. Я играю его друга, тоже дальнобойщика. Сначала мы едем вместе, но после того, как фура ломается, у нас происходит серьезный конфликт, и Леша принимает безумное решение продолжить один.

То есть и здесь вы играете друга, который при появлении трудностей сливается?

Ну нет, в этом сюжете речь совсем не идет о предательстве. Тут есть объективные обстоятельства и риск, граничащий с неадекватом. Потому что если Леха утопит или сломает технику, то подставит всех. Ну а если он погибнет, то моему герою придется еще как-то объясняться с его семьей. Остановиться в той ситуации было весьма разумным решением. Продолжить путь — чистым безумием. Этот реальный Леха был на съемках, и мы с ним сдружились. И когда я его спрашивал, как он решился на такое, он говорил — «ну не знаю, просто взял и поехал». Я говорю: «Ну ладно еще замерзать пять суток, но ты же мог утонуть в этой Лене за тысячу километров от дома». Но он как-то не понимал, куда он едет и что его ждет впереди. Но судьба его как-то хранит и ведет интересно — после этой истории Леха стал знаменитостью. Про него писали в газетах, сейчас кино про него снимают.

Вы бы так смогли? Насколько легко вы сами идете на риск, на авантюры, на безумные поступки?

Не уверен, что решился бы насколько рисковать жизнью. Но когда я сопоставлял себя с историей Лехи, то вспоминал свой приезд из Рыбинска в Москву и, конечно, уход из Бауманки — после четвертого курса абсолютно в никуда, в абсолютную нестабильность.

Насколько вы думаете о последствиях своих поступков? Когда стоите перед каким-то выбором, насколько азарт превалирует над оценкой последствий?

Я много думаю про последствия, но если я уверен, что мне это необходимо, я иду и делаю, несмотря ни на что. Так было, например, с моим коротким метром «Ночной танец», который я снимал с Аллой Михайловной Сигаловой. Она согласилась сниматься и мне нужно было найти локацию и съемочную группу за один вечер. Это, конечно, не грейдер по тающей Лене перевести, но внутри себя я понимаю, что «надо», то меня ничто не остановит.

Вы впервые были в Якутии?

Впервые, да. Хотя с детства слышал про нее от отца — он кораблестроитель, проходил там трехмесячную практику на Лене. И когда дома собирались застолья, я все время слушал рассказы про то, как отец выиграл лошадь в состязании по борьбе на празднике летнего солнцестояния, которую они потом съели, как рубил канат, когда медведь залез на корабль, как собирали черемшу, рассказывал, что с тех пор он больше не ест рыбу, потому что в Якутии питались только ей, и что это удивительное место, где есть и черная, и красная икра. Вы знали это?

Нет, не знали… И как вы встретились с Якутией с такой базой знаний?

Я приехал — и увидел совсем другое. Якутия очень скрытая, мощная. Она вся в самоцветах внутри, но туда очень непросто добраться. Природа тем тебя моментально выравнивает. Все твои московские проблемы там становятся мелочью. Ты просто приспосабливаешься к ритму этого края: вечная мерзлота, карликовые сосны, жеребятина, невероятная сила места. Там какие-то очень особенные ритмы. За десять дней погода сменилась с зимы на лето: снег сошел, ударило солнце. И солнце это какое-то совсем другое, якуты называют его «злое солнце» — оно отражается от снега, светит без единой тучки и прожигает насквозь. Я загорел так, будто две недели провел на море. И уехал по-настоящему отдохнувшим. Понял, что если Якутии довериться — она тебя перезагружает.

Вы вообще любите путешествовать?

Очень люблю. Раньше мог сорваться куда угодно просто на уик-енд, очень скучаю по этим временам. Сейчас сложнее с границами, но я стараюсь. В последнее время больше ездил в Китай. Вообще, Китай был моей первой заграницей — когда учился в Школе-студии МХАТ, мы выиграли театральный фестиваль и ездили в Шанхай с «Братьями Карамазовыми». Но сейчас Китай для меня открылся с какой-то новой стороны.

А что для вас идеальное путешествие? 

Больше всего мне нравится ощущение, когда отключаешь навигатор и просто идешь по городу, не понимая, где находишься. Я люблю чувствовать город. Потому что город — это что-то рукотворное. И когда ты не знаешь и не ожидаешь встретить что-то, что сотворил человек, и вдруг встречаешь. Это самое крутое, что может быть. Я такое испытывал в Белграде, в Мадриде, в Вене, в Казани, в Питере, я люблю теряться в городе. Последний раз поймал это в Москве — между Арбатом и Остоженкой. Между морем и горами я всегда выберу горы. Для меня в них есть структура: за А идет Б, за Б — С. После постоянного погружения в роли хочется именно этого — подняться и разложить все по полочкам. Годы дают мне структурированность, это меня умиротворяет.

Подъем шаг за шагом… Вы видите в этом какой-то символизм? В море ведь тоже есть символизм — углубление, погружение?

Я и так все время куда-то погружаюсь и углубляюсь. Поэтому иногда хочется подняться над этим. Ну и когда приходится погружаться одномоментно в множество разных мест, хочется себя как-то упорядочить. И когда это получается, мне сразу хочется дышать, появляется вдохновение, развязываются руки и сразу хочется что-то делать.

У вас есть какие-то места силы?

В Москве это, конечно, Камергерский, потому что там я учился. Там у меня всегда ощущение: «Здравствуй, новая жизнь, прощай, старая!». Еще — Рыбинск, около дома — река Волга, лесопилка, пустыри, гаражи, где я в детстве с собакой гулял и мечтал. Я люблю это место, оно мое. Горы — это всегда место силы. Ну и вот Якутия — это тоже место силы для меня сейчас.

А Москва? Многие говорят, что Москва — злой город, который высасывает силы, и особенно это, наверное, актуально для людей, которые в Москве не родились.

Не могу сказать, что она меня высасывает, я учусь распределяться в этих ритмах. Я очень люблю Москву летом, когда все зелено, когда есть самокаты, и когда многие из нее уезжают. Летом Москва меня питает. В ноябре, когда холод, мокрый снег и пробки, я Москву не люблю. А летом я прям не хочу из нее уезжать.

То есть вы из тех, что «питаются» от солнечной энергии?

Да, люблю солнце. Не слишком люблю загорать, но очень люблю дни, когда прям вот очень жарко. Мне не хватает этого, конечно.

Но это ведь тоже «злое солнце», оно ведь не только в Якутии, оно и в горах, и в Москве недоброе.

Ну на этот случай у меня просто всегда есть с собой крем от солнца. Я с детства быстро сгораю, поэтому без крема уже никуда. Недавно открыл для себя новый солнцезащитный крем — Урьяж Барьесан — он удобный и надежный, носить его с собой вошло у меня в привычку.

Тем более, что впереди лето, солнце и премьера вашего нового спектакля в театре «Новая опера». Расскажите немного о нем. 

Спектакль называется «Двое». На афишах написано «хоровой спектакль», но для меня это полноценная драматическая работа, очень важная и очень личная. В его основе — «Поэма конца» Марины Цветаевой — одно из самых сильных и пронзительных произведений в русской поэзии. Режиссер Алла Сигалова соединила текст Цветаевой с музыкой гениальной Настасьи Хрущевой и выдающимся хором «Новой оперы», у которого в спектакле настоящие актерские работы. Персонажей на сцене двое — я и  танцовщица Анастасия Голошубова. И для нас обоих это существование на пределе эмоций, чувств и человеческих возможностей.

Этот спектакль мы пока сыграли только дважды — в январе и феврале. И вообще он будет играться довольно редко. Ближайший — 2 июня, так что готовлюсь, волнуюсь, но приглашаю всех желающих.