Слава Копейкин: «Форма добра вторична — главное, чтобы оно находило путь к действию»

В 2026 году вы выходите сразу с двумя очень разными фильмами — военной драмой «Красавица» и весенней историей «Тюльпаны». Если отложить жанры в сторону, что их внутренне объединяет?

Если честно, я не вижу между этими проектами каких-то очевидных точек соприкосновения. Они очень разные — и по жанру, и по интонации, и по моему личному опыту внутри них. Единственное, что их действительно объединяет, — это то, что и там, и там играю я.

Вам ближе персонажи действия или персонажи размышления — те, кто меняет мир, или те, кто меняется сам?

Мне гораздо интереснее персонажи, которые меняются сами. Поэтому, если выбирать, то скорее персонажи размышления. Внутреннее движение для меня всегда важнее внешнего действия.

Когда вы читаете сценарий впервые, в какой момент становится понятно: «да, это моя история»? Что должно откликнуться?

Какого-то универсального рецепта тут нет. Я смотрю на все в комплексе: кто режиссер, какие партнеры, какой продакшен. И только потом — на сам сценарий. Уже после этого становится понятно, откликается или нет. Главное, чтобы было интересно. Чтобы возникало ощущение игры — как будто попадаешь в песочницу, где можно пробовать что-то новое. Если есть это чувство — значит, история моя.

В «Красавице» ваш герой проходит путь от фронтовой прямоты к тихому, почти незаметному подвигу. Почему, как вам кажется, именно этот тип силы становится особенно важным для зрителя сейчас?

Наверное, потому что вокруг слишком много слов и слишком мало действий. Мы живем в огромном потоке информации, где все постоянно говорят и комментируют. На этом фоне особенно ценно наблюдать за человеком, который просто делает — молча, без деклараций. Мне кажется, именно за таким проявлением силы сегодня приятно и важно следить.

Слово «красота» часто звучит слишком абстрактно. Если отойти от визуального, что для вас является признаком подлинной красоты?

Красота и правда понятие абстрактное. В природе как таковой красоты не существует — она всегда возникает в глазах смотрящего. Все может быть красивым, если правильно смотреть. И наоборот. Это не свойство предмета, а состояние восприятия.

Вы верите в «благие дела» как в большие жесты — или скорее как в повседневные, почти незаметные поступки?

Скорее во второе. Когда благие дела становятся громкими жестами, в них иногда появляется желание быть замеченным, показать себя хорошим. Хотя, конечно, и большие поступки тоже могут быть абсолютно искренними. В итоге, наверное, не так важно, как именно совершается добро. Важно, чтобы оно вообще совершалось.

Как вы ощущаете состояние киноиндустрии сегодня? Какие тенденции вам кажутся по-настоящему важными, а какие — временными?

Это вопрос скорее к продюсеру или режиссеру, чем к актеру. Я не чувствую себя человеком, который управляет индустрией. Если смотреть со стороны, видно, что все циклично: было много военного кино — теперь снимают сказки, потом будет что-то еще. Мне лично сейчас не хватает простых, человеческих историй. Про любовь, про боль, про счастье. Хочется проще по форме, но глубже по сути.

Есть ли у вас внутренний «радар» — фильмы или авторы, за которыми вы особенно внимательно следите?

У меня есть внутренний камертон. Он сформировался еще во время учебы и во многом связан с моими вкусовыми предпочтениями. Я не могу сказать, что целенаправленно слежу за кем-то конкретным. Это скорее ощущенческая вещь — нравится или не нравится. Этот радар обычно работает довольно точно, хотя иногда, конечно, тоже дает сбои.