Леди куратор. Как бы выглядела галерея Леди Гаги

The Fame

Леди Гага — терапевт славы и власти. Прием записан на часовую пластинку, в заключении которой становится ясно: и слава, и власть — страшные зависимости, воплощающиеся во всем — от банки супа Campbell с мясной вырезкой до стерильности Кубрика со звуком белого шума.

The Fame соединяет все в одном — получается эра, возводящая все повседневное и с ярлыком «поп» в одиозное «нишевое».Ровно так, как это делали ее вдохновители — повседневные предметы Уорхола и работы чешско-канадской художницы Яны Стербак, вдохновившие на «мясное».

ARTPOP

Почти космическая экспедиция — от Джеффа Кунса до Венеры. Боттичелли, конечно. Почти вся кураторская работа Гаги скрыта уже на обложке альбома, где Кунс создает скульптуру обнаженной Гаги. В тексте Applause: «One second I'm a Koons, then suddenly the Koons is me» («Секунду назад я была Кунсом, и вдруг Кунс становится мной»). Кажется, эта строчка и синий шар на обложке — символ нарциссизма — лучшее объяснение того, что такое ARTPOP.

Помимо обложки, для физического издания альбома работал японский художник и психолог Акиёши Китаока — его оптические иллюзии стали частью внутреннего оформления диска. В эре, сопровождающей альбом, Гага обращается к полотнам Дали и Пикассо, пытаясь уйти от чрезмерной реалистичности и передать свою сущность через абсурд: кубические макияжи де/реконструируют привычный образ звезды — в ее исполнении она далека от гламурной дивы.

Born This Way

Если The Fame был про конструирование славы, а ARTPOP — про отражение себя в искусстве, то Born This Way — это уже попытка сконструировать саму природу человека. Гага уходит от глянца в сторону почти биологического, телесного, иногда нарочито неприятного: рождение здесь не романтизируется, а показано как процесс — вязкий, странный, пугающий.

Визуально эра собирается из мощного кинематографического и художественного слоя: культовая лента немецкого раннего кино Фрица Ланга «Метрополис» задает язык механического тела и новой расы, поэт и художних-графист 18 века Уильям Блейк — религиозно-готическую оптику с его демоническими фигурами, а уже совремннный художник Мэттью Барни — ту самую телесную неустойчивость и биологический сюрреализм. Вся эра работает в духе философской концепции: идентичность не дана — она производится.

Joanne

После тотального конструирования Гага делает почти радикальный жест — убирает все. Joanne выглядит как пауза внутри ее же собственной выставки: меньше концепта, больше воздуха, и вместо персонажа — Стефани. Визуально это собирается вокруг американского хартленда: прямая рифма с Грант Вуд и его «Американской готикой», где за простотой всегда стоит напряжение, и кинематографической честности Терренс Малик — свет, пыль, открытое пространство.

Даже мода здесь работает на дематериализацию образа: впервые яркие и страстные Versace и Том Форд остаются как каркас, не перетягивают внимание. В центре — личный архив и фигура Джоанн, тети Гаги, в честь которой назван альбом.

Chromatica

Chromatica, наоборот, снова собирает мир, но уже по другим правилам — как систему, в которой эмоции подчинены. Если раньше Гага играла с телом, то здесь она помещает его в жестко выстроенное пространство: бруталистские декорации, вдохновленные в том числе идеями Ле Корбюзье, превращают сцену в антиутопию, где уязвимость нужно защищать броней.

При этом важным становится язык субкультур — вогинг и болрум, возвращающие телу право говорить. Визуальная сложность усиливается за счет модных цитат (от Alexander McQueen до Christian Lacroix) и кинематографа: клип «911», снятый Тарсем Сингх, превращает внутренний кризис в почти музейный сюрреализм.